Преступники и преступления - маньяки, воры, террористы, пираты, мошенники - их биографии и исторические факты
МАНЬЯКИ
ВОРЫ
МАФИОЗИ

Шайка разбойников - душителей

Это была хорошо организованная шайка. Члены шайки – наглые, энергичные, смелые. Одно время они навели на Петербург панику.

Операции их начались в 1855 году. В конце этого года на Волховской дороге был найден труп мужчины, задушенного веревочной петлей. Расследование установило, что это был крестьянин Семизоров из села Кузьминского, что он ехал домой, был по дороге кем-то удушен, после чего у него взяли лошадь, телегу и деньги.

Следом за ним на той же Волховской дороге был удушен крестьянин деревни Коколовой Иван Кокко, причем у него взяты были лошадь с санями.

Затем страшные преступники как будто переселились в Кронштадт, и там так же были убиты удушением веревочной петлей и ограблены друг за другом крестьянин Ковин н жена квартирмейстера Аксинья Капитонова.

Потом убийство удушением Михеля Корвонена и легкового извозчика Федора Иванова, оба раза с ограблением и уже снова в Петербурге, на погорелых местах Измайловского полка.

Следом за извозчиком Ивановым близ Скотопригонного двора был найден труп так же удушенного и ограб- ленного извозчика.

Как сейчас помню панику, охватившую жителей столицы, а особенно извозчиков.

Нас же угнетало чувство бессилия. Я был тогда еще маленьким человеком, помощником надзирателя при Нарвской части, но начальство уже отличало меня.

Пристав следственных дел, некий Прач, толстый, краснолицый, с рыжими усами, самоуверенно говорил: – Небось откроем! У меня есть такие люди, которые ищут, и сам я гляжу в оба!

Но он больше глядел в оба... кармана мирных жителей своей части.

Другое дело Келчевский.

Он был стряпчим по полицейским делам той же Нарвской части и проявлял незаурядную энергию, особенно в ведении следствия. Мы с ним подолгу беседовали о таинственных убийцах. Как он, так и я, не сомневались, что в этих убийствах принимает участие не один и не два человека, а целая шайка.

Конец этого года и начало следующего можно назвать буквально ужасными. За два месяца полиция подобрала одиннадцать тел, голых, замерзших, со страшными веревками на шее! Это были извозчики или случайные прохожие.

Из одиннадцати подобранных тел девять удалось оживить благодаря своевременной медицинской помощи, и рассказы потерпевших были страшнее всяких придуманных рождественских рассказов.

Наняли меня, – вспоминал извозчик, – два каких- то не то мещанина, не то купца на Рижский проспект, рядились за тридцать копеек, я и повез. Они песни поют. Только въехали мы с седьмой роты на погорелые места, они вдруг притихли. Я поглядел – они что-то шепчутся. Страх меня забрал. Вспомнил про убивцев и замер. Кругом ни души, темень. Я и завернул было коня назад.

А они: «Куда? Стой!» Я по лошади, вдруг – хлясть! Мне на шею петля, и назад меня тянут, а в спину коленом кто- то уперся.

– А в лицо не помнишь их?

– Где ж? Рядили, мне и не вдогад!

– Возвращался от кума с сочельника,– рассказывал другой. – Надо было мне свернуть в Тарасов переулок, я и свернул. А на меня двое. Сила у меня есть, я стал отбиваться, только один кричит: «Накидывай! Тут я почувствовал, что у меня на шее петля. А там запрокинули меня, и я обеспамятовал...

И опять в лицо признать никого не может.

Граф Петр Андреевич Шувалов, бывший тогда петербургским обер-полицеймейстером, отдал строгий приказ, разыскать преступников.

Вся полиция была на ногах, и все метались без толка в поисках следов.

Трудное это было дело! Я потерял и сон, и аппетит. Не могут же скрыться преступники, если их начать искать как следует? И дал я себе слово разыскать их всех до одного, чего бы мне это ни стоило.

Убийцы не только уводили сани и лошадей, но и раздевали своих жертв донага. Должны же они были сбывать куда-нибудь награбленное, а награбленное было типичное, извозчичье.

Я решил утром и вечером бродить по Сенной, на Апраксином, на толкучке до тех пор, пока не найду или украденных вещей, или продавцов.

С этой целью с декабря я каждый день наряжался то оборванцем, то мещанином, то мастеровым и шатался по известным мне местам, внимательно разглядывая всякий хлам.

Дни шли, не принося результатов.

Келчевский, посвященный в мои розыски, каждый день спрашивал с нетерпеньем: – Ну, что? – Ничего!

Но вот однажды, а именно тридцатого декабря, я сказал.ему: – Кажется, нашел!

Один спросил: – Ночевать где будешь?

– А в Вяземке,– ответил другой. – А ты? – Я тут .. С Лукерьей!

Они остановились у дома Вяземского, этой страшной в свое время трущобы, и распрощались.

Я тотчас вернулся в дом де Роберти и вошел прямо в квартиру Никитиной.

Она пила за некрашеным столом чай, со свистом втягивая его с блюдца.

Взглянув на меня, безучастно спросила: – Чего, милый человек, надо? Я невольно рассмеялся. – Не узнала?

Она оставила блюдце и всплеснула руками.

– А вот те Христос, не признала! Ваше благородие! Вот обрядились-то! Диво!

– За делом к тебе, – сказал я.

Она тотчас приняла степенный вид и, выглянув в сени, старательно закрыла дверь.

– Чаво прикажете, ваше благородие?

– У тебя сейчас двое были, вещи продали, – сказал я. – Покажи их!

Она кивнула головой, беспрекословно подошла к сундуку и показала мне вещи.

Я аж задрожал, как ищейка, напавшая на след: это были довольно старый полушубок и извозчичий кафтан с жестяной бляхой! Чего лучше! Предчувствие меня не обмануло, я напал на след!

Но затем наступило разочарование.

– Пятерку дала, – равнодушно пояснила мне Никитина. – Али краденые?

– Другое-то разве несут к тебе? – сказал я.– Ну, вещи пока что пусть у тебя будут, только не продавай их. А теперь скажи, кто тебе их принес?

Она подняла голову и спокойно ответила: – А пес их знает. Один через другого, мало ли их идет. Я и не спрашиваю!

– Может, раньше что приносили? – Нет, эти в первый раз. А в лицо запомнила? Она покачала головой.

– И в лицо не признаю. Один-то совсем прятался, в сенях стоял, а другой все рыло воротил. Только и видела, что рыжий. Да. Мне и в мысль не приходило разглядывать.

Я смущенно вздохнул.

– Ну, так пока что хоть вещи побереги!

И вот на это-то происшествие я и намекнул Келчевскому.

Несомненно, я напал на след, это ясно. Но вместе с тем у меня в руках не было еще никакого материала. Тем не менее я решил отыскать этих людей, стал их выслеживать, и седьмого января удалось арестовать молодцов, обвинив их в продаже тулупа и армяка.

Келчевский взялся их допросить.

Один из них, рыжий, здоровый парень с воровской наглой рожей, назвался государственным крестьянином Московской губернии Александром Петровым, а другой – мещанином Иваном Григорьевым.

Заявили они, что ходят без дела, ищут места, а что до Никитиной, то никакой такой не знают и никаких вещей ей продавать не носили. Уперлись на этом, и конец.

Мы их посадили, а я занялся проверкой паспортов. Они оказались в порядке.

Вызывали Никитину. Не знаю, боялась ли она в самом деле, только не признала ни того, ни другого.

Между тем уверенность, что это именно одни из «душителей», была во мне так крепка, что передалась и Келчевскому. Тот продолжал держать их в тюрьме.

Время шло. Я продолжал свои поиски, но безуспешно. Мои арестанты сидели, Келчевский безуспешно допрашивал их. А убийства с удушением продолжались.

Я уже начал падать духом, как вдруг опять случай пришел мне на помощь.

Однажды я присутствовал при допросе Келчевским старого рецидивиста Крюкина по делу о шайке грабителей, орудовавших в то же время в Петербурге. Надо сказать, что Келчевский знал свое дело блестяще, и именно ему я обязан своим умением добиваться признания. Несколькими словами он мог сбить с толку допрашиваемого и узнать правду. Так и в этот раз.

– Плохо твое дело. Я бы, пожалуй, помог тебе, если бы и ты нам помог, – сказал он Крюкину.

Лицо Крюкина оживилось надеждой. – Чем, ваше благородие? – Где, с кем сидишь? – Нас много, восемь! – А Иванов с тобой? – Душитель-то?

Я чуть не подпрыгнул, но Келчевский сохранял полное спокойствие. Ин кивнул и сказал: – Он самый! Узнай у него, скольких он удушил и с кем...

Крюкин покачал головой.

– Трудно, ваше благородие! Действительно, говорил, что душит и вещи продает, а больше ничего. Мы его даже спрашивали: как? А он выругался и говорит: «Я пошутил». Ребята сказывали, что знают его, ну а как и что подлинно, никто не знает.

.– Ну, а ты узнай! – сказал ему Келчевский и отпустил.

– Значит, наша правда! – грабителя увели.

Келчевский засмеялся.

Я воскликнул – Наша! Я давно это чувствовал, да конца веревки в руках не было. А теперь все дознаем.

– Вызвать Иванова? – Неиременно!

Он тотчас написал приказ, чтобы к нему доста- вили из тюрьмы Иванова. Через полчаса перед нами стоял этот Иванов. Нагло улыбаясь, он отвесил нам поклон и остановился в выжидательной позе.

– Ну, здравствуй,– сказал ему ласково Келчев- ский. – Что, сидеть еще не надоело?

Этот допрос происходил второго апреля, и, значит, Иванов сидел без малого три месяца.

Иванов передернул плечами: – Известно, не мед, – ответил он. – Ну, да я знаю, что господа начальники и смилостивятся когда- нибудь.

Келчевский покачал головой.

– Вряд ли! Суди сам, Петров говорит, что ты душил извозчиков, а я тебя вдруг отпущу!

– Петров?! Ах, он...– воскликнул Иванов.

– Что Петров,– продолжал Келчевский. – Ты сам говоришь то же...

– Я?

– Ты. Крюкину говорил, Зикамский и Ильин тоже слышали. Хочешь, позову их?

– Брешут они. Ничего я такого не говорил. – Позвать?

– Зовите. Я им в глаза наплюю.

– А что от этого? Все равно сидеть будешь. Поймаем еще двух-трех – они не дураки. Все на тебя накляпят, благо, уже сидишь. Петров-то все рассказал...

Иванов стал горячиться.

– Что рассказал-то? Что?

– Сказал вот, что вещи продавали... – Ну, продавали, а еще что? – Что ты душил...

– А он? – закричал неистово Иванов.

– Про себя он ничего не говорил. Ты душил и грабил, а продавали оба,– спокойно ответил Келчевский.

– Так он так говорит! – тряся головой и сверкая глазами, закричал Иванов.– Ну так я ж тогда! Пиши, ваше благородие! Пиши! Теперь я всю правду вам рас-, скажу.

Келчевский кивнул и взял перо.

– Давно бы так, – сказал он. – Ну, говори!

Иванов начал рассказывать, оживленно жестикулируя.

– Убивать действительно убил. Только не один, а вместях с этим подлецом, Петровым. Удушили извоз- чика, что в Царское ехал. Взяли у него все – и только, больше ничего не было.

– Какого извозчика? Где? Когда?

– Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и прикончили. В декабре было.

– Так! Ну а вещи куда дели? Лошадь, сани?

– Лошадь это мы, как есть двадцать восьмого декабря, в Царское с санями увезли. Сани продали Костьке Тасину, а лошадь – братьям Дубовицким. Там же, в Царском. Они извоз держат...

– Какая лошадь?

– Рыжая кобыла, на лбу белое пятно, и одно ухо висит.

– А сани?

– Извозчичьи. Новые сани, двадцать рублей дали, а за лошадь – двадцать пять.

– А полушубок, армяк?

– Это тоже у Тасина, а другой – у солдатки. Тот самый, на чем поймались. А остальную одежду, и торбу, сбрую – в сторожку на Лиговке.

– В какую сторожку?

– В караульный дом, номер-11. Туда все носят сторожу. Вот и все. А что Петров на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили...

– Ну, вот и умный,– похвалил его Келчевский. – Теперь мы во всем живо разберемся.

Он написал распоряжение о переводе арестованного в другую камеру и отпустил его. Едва он ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевскому.

– Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать!

– Прежде всего надо его сиятельству доклад изготовить.

На другой день о деле было доложено графу Шувалову, и он распорядился тотчас начать энергичные розыски в Царском Селе, для чего командировал меня, Келче- вского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при губернаторе.

Собственно, самое интересное начинается с этих пор. . В этих розысках я не раз рисковал жизнью, и может быть, поэтому дело это так запечатлелось в моей памяти. Передо мной сейчас лежат сухие полицейские протоколы, а я вижу все происшедшее как наяву, хотя с той псы прошло добрых сорок лет.

Итак, нам троим было поручено это дело, а собственно говоря – одному мне.

Но еще до назначения графом Шуваловым я принялся за розыск. Едва стемнело, я переоделся оборванцем: рваные галоши на босу ногу, рваные брюки, женская теплая кофта с порванным локтем, военная засаленная фуражка. Подкрасил себе нос, сделал на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города, на Лиговский канал.

В ту пору места за Московской заставой представляли собой совершенную глушь. Вокруг простирались пустыри, не огороженные даже заборами, а у шоссе стояли одинокие сторожки караульщиков от министер- ства путей сообщения, в обязанности которых входило следить за порядком на шоссе. Эти крошечные домики отстояли друг от друга примерно на двести саженей.

Туда-то я и направил свои шаги. Иванов указал на караулку под номером 11, и я решил прежде всего осмотреть ее внутри и снаружи.

Одинокая караулка стояла саженях в пяти от шоссе. Два крошечных окна и дверь выходили наружу, а с боков и сзади домик окружал невысокий забор. Тут же, за домиком, протекала Лиговка, за ней чернел лес.

Место было глухое. Ветер шумел в лесу и гнал по небу тучи, сквозь которые изредка пробивался месяц. Из двух окон сторожки на шоссе падал бледный свет. Настоящий разбойничий притон!

Я осторожно подошел к караулке и заглянул в окно. Оно было завешено ситцевой тряпкой, но ее края не доходили до косяков, и я видел все, что происходило в ком- нате.

Комната была болыная, с русской печью в углу. Вдоль стены тянулась скамья. Перед скамьей стоял стол, а вокруг него – табуретки. На другой стене висела всякая одежда.

За столом, прямо лицом к окну, сидел коренастый блондин, видимо, чухонец. У него были светлые большие усы и изумительно голубые, какие-то детские глаза. По всему чувствовалось, что он обладает недюжинной силой.

К его плечу прислонилась рослая красивая женщина. Другая женщина сидела к окну спиной. На скамье восседал рослый мужчина в форменном кафтане с бляхой и с трубкой в зубах.

На столе стояли зеленый полуштоф, бутылки с пивом и деревянная чашка с каким-то хлебовом. Между присутствующими царило согласие, лица выражали покой и довольство. Чухонец что-то говорил, взмахивая рукой, и все смеялись.

Я решился на отчаянный шаг и постучал в окошко. Все вздрогнули и обернулись к окну. Чухонец вскочил, но потом опять сел. Сторож пыхнул трубкой, медленно встал и пошел к двери.

Признаюсь, я дрожал – отчасти от холода, отчасти от волнения. Дверь распахнулась, и в ее просвете показалась высокая фигура хозяина. Опираясь плечом о косяк, он придерживал свободной рукой дверь.

– Кто тут? Чего надо? – грубо окрикнул он. Я выступил на свет и снял картуз.

– Пусти, Бога ради, обогреться! – сказал я. – Иду в город, озяб, как кошка.

– Много вас тут шляется! Иди дальше, пока собаку не выпустил!

Но я не отставал.

– Пусти, не дай издохнуть! У меня деньги есть, возьми, коли так не пускаешь.

Этот аргумент смягчил сторожа.

– Ну, вались! – сказал он, давая дорогу, и, обратясь к чухонцу, громко пояснил: – Бродяга!

Я вошел и непритворно стал прыгать и колотить нога об ногу, так как чувствовал, что они окоченели.

Все засмеялись. Я притворился обиженным.

– Походили бы в этом, – сказал я, сбрасывая с ноги галошу, – посмеялись бы!

– Издалека?

– С Колпина! Иду стрелять пока што... – По карманам? – засмеялся сторож.

– Ежели очень широкий, а рука близко... Водочки бы, хозяин! Озяб!

– А деньги есть?

Я захватил с собой гривен семь мелкой монетой и высыпал теперь их на стол.

– Ловко! Где сбондил?

Я прикинулся снова и резко ответил: – Ты не помогал, не твое и дело...

– Ну, ну! Мое всегда цело будет! Садись, пей! Стефка, налей!

Сидевшая подле чухонца женщина взяла полуштоф и тотчас налила мне стаканчик. Я чокнулся с чухонцем, выпил и полез в чашку, где были накрошены свекла, огурцы и скверная селедка, что-то вроде винегрета.

Сторож, видимо, успокоился и сел напротив меня, снова взявшись за трубку, Чухонец с голубыми глазами ребенка стал меня расспрашивать.

Я вспомнил историю одного беглого солдата и стал передавать ее, как свою биографию.

Сторож слушал меня, одобрительно кивая головой. Чухонец два раза сам налил мне водки.

– А где нынче ночевать будешь? – спросил меня сторож, когда я окончил.

– А в Лавре! – ответил я.

– Ночуй у меня,– вдруг к моей радоети предложил сторож.– Завтра пойдешь. Вот с ним,– он кивнул на чухонца.

Я равнодушно согласился.

– Как звать-то вас? – спросил я их.

– Сразу в наши записаться хочешь? – засмеялся сторож. – Ну что ж!

И он назвал всех.

– Меня Павлом зови. Павел Славинский, я тут сторожем. Это дочки мои, Анна да Стефка – беснутная девка! "а-ха-ха! А этого Мишкой звать. Вот и все. А теперь иди, покажу, где тебе спать.

Я простился со всеми за руку, и он отвел меня в угол за печку. Там лежал вонючий тюфяк и грязная подушка.

– Тут и спи. Тепло и не дует, – сказал он и вернулся в Я видел свет и слышал голоса. Потом все смолкло. Мимо меня прошли дочери хозяина и скрылись за дверью.

Павел с Мишкой о чем-то шептались, но я не мог разобрать их голосов.

Вдруг дом содрогнулся от ударов в дверь. Я насторожился. В ту же минуту на меня пахнуло холодным воздухом, и раздался оглушительный голос.

– Водки, черт вас дери!

– Чего орешь, дурак! – ответил Павел.

– Дурак! Вам легко лаяться, а я, почитай, шесть часов на шоссе простоял, так ничего себе!

– А чего стоял?

– Чего? Известно чего – проезжего ждал!

– Ну, дурак и есть! – послышался голос Мишки. – Ведь было сказано, пока наших не выпустят, остановиться.

– Го, го! Дураки вы, если так решили. Остановитесь, все скажут – они и душили. А их выручать надо.

– Лучше двое,.чем все!

– Небось! Лучше ни одного...

– Жди, дурак! У них там завелся черт – Путилин. Всех вынюхает.

– А я ему леща в бок.

Я тихо засмеялся. Если бы знал Павел Славинский, кого он приютил у себя!

Они продолжали говорить с полной откровенностью. – А у Сверчинского кто? – Сашка с Митькою. – А они как решили? – Да как я! Душить...

И пришедший грубо расхохотался.

– Значит, к тебе добра и не носить, а? – Зачем? Носить можешь, я куплю. – Ну, то-то! Так бери!

На стол упало что-то тяжелое.

– Постой! – вдруг сказал Мишка.

Я услышал его шаги и тотчас раскинулся на тюфяке, притворившись спящим. Мишка нагнулся и ткнул меня в бок. Я замычал и повернулся. Он отошел.

– Что принес? – почти тотчас раздался голос Павла. – А ты гляди! ..

Послышался легкий шум, что-то стукнуло, потом раздалось хлопанье по чему-то мягкому. Разговор шел отрывочными фразами.

– Где достал?

– А тебе што?

– Нет, я так. Дрянь уж большая.

– Скажи пожалуйста, дрянь! За такую дрянь по сто рублей платят!

– Где как, а у меня красненькую.

– Красненькую! Да ты жид, что ли?

И тут поднялся такой гвалт, что от него впору было проснуться мертвому.

– Тише, вы, дьяволы! – закричал наконец Мишка. – Ведь тут... – и он не договорил, вероятно, сделав жест.

– А ну его! – отозвался хозяин. – Он нашим будет! Ну, двадцать рублей – и крышка!

Они опять стали кричать, потом на чем-то поладили. – Ну, пошел,– сказал пришедший. – Куда?

– А к соседу. Пить. Идем, что ли.

– Можно, – отозвался хозяин. – А ты?

– Кто же дом постережет? – ответил Мишка. – Нет, я останусь!

– Как хочешь...

– Ха-ха-ха! – загрохотал гость. – Он не соскучится!

– Мели-мели...

Послышалось шарканье ног, пахнуло холодным воздухом, хлопнула дверь. Все стихло.

Через минуту Мишка прошел мимо меня и стукнул в дверь, за которую ушли девушки.

– Стефка! – окликнул он. – Иди! Никого нет...

Он отошел. Почти тотчас скрипнула дверь, и мимо меня мелькнула Стефания, босиком, в длинной холстинной рубашке.

Раздался звук поцелуя. – Куда отец ушел?

– С Сашкой в девятый нумер. До утра будут.

И снова раздались поцелуи и несвязный шепот. Интерес для меня окончился, и я заснул.

Было еще темно, когда Мишка разбудил меня и сказал: – Я иду в город, иди и ты! Я тотчас вскочил на ноги.

Мишка с его детскими, невинными глазами ребенка не производил впечатления разбойника. Впоследствии во время своей службы я не раз имел случай убедиться, насколько ошибочно мнение, что глаза есть «зеркало души».

Самого Славинского не было. Стефания лениво нацедила какой-то коричневой бурды в кружку, предложив мне ее вместо кофе. Я выпил и взял картуз.

– Заходи, – просто сказала Стефания. – Отец покупает разные вещи!

– Это на руку! – весело ответил я. – Буду нынче же. – Если не попадешься, – прибавил Мишка.

– Сразу-то? Шалишь!.. Ну, прощенья просим!

Я простился с девушкой за руку и пошел. Мишка задержался на минуту, потом догнал меня, – Хорошо спал? – спросил он. – Как собака!

Мы сделали несколько шагов молча, потом Мишка стал говорить, сперва издалека, потом прямее.

– Теперь в Питере вашего-то брата, беглых разных, пруд пруди! Только не лафа им...

– А что?

– Ловят! Уж на что шустрые ребята, что извозчиков щупали, а и тех всех переняли... Опять же, воров...

– Меня не поймают... – Это почему?

– Потому один буду работать.

– И хуже. Обществом куда способнее! Тебе найдут, тебе укажут, действуй! А там и вещи сплавят, и тебя укроют... Нет, одному хуже! Ты вот с вещами... А куда идти? Иди к Павлу. Ты с ним сдружись, польза будет!

– А тебе есть польза? – спросил я смело. Он усмехнулся.

– Много будешь знать – скоро состаришься! Походи к нему, увидишь. Ну, я в сторону.

Мы дошли до Обводного канала. – Прощай!

– Если что будет али ночевать негде, иди к Павлу!

– Ладно! – ответил я и, простившись, зашагал по улице.

Мишка скрылся в доме Тарасова.

Я нарочно делал крюки, путался на Сенной, петлял, а потом осторожно юркнул в свою Подьяческую, где тогда жил.

Умывшись и переодевшись, я пошел в Нарвскую часть, где Келчевский встретил меня радостным известием о командировке. Я засмеялся.

– Пока что я и до командировки половину знаю! – Да ну? Что же?

– Это уж потом! – сказал я. – Вернемся, сразу же по следу пойдем.

– Отлично! Ну а теперь, когда же идем и куда? – В Царское! "оть сейчас!

– Ишь, какой прыткий! А Прудников?

– Ну, вы с ним и отправляйтесь, а я сейчас один,– решительно заявил я. Келчевский тотчас согласился. – Где же увидимся?

– А вы идите прямо в полицейское присутствие, я туда и заявлюсь.

– С Богом!

Келчевский пожал мне руку, и я отправился.

Поездка в Царское явилась для меня совершенно пустым делом, Я захватил с собой шустрого еврея, Ицку Погилевича, который служил в городской страже, и вместе с ним обделал все за два часа.

Взяв из полиции городовых, я явился прямо к содержателям извозчичьего двора, Ивану и Василию Дубовицким, и, пока их арестовывал, мой Ицка успел отыскать и лошадь, и упряжь, проданные им моими арестантами.

Я отправил их в часть, а сам с Ицкой и двумя стражниками поскакал в Кузьмино к крестьянину Тасину и опять без всякого сопротивления арестовал его, а Ицка разыскал двое саней и полушубок со следами крови.

Мы привезли и этого Тасина, и все добро в управление полиции, и когда приехали Келчевский и Прудников, я им представил и людей, и вещи, и полный отчет.

Прудников восхитился моей быстротой и распорядительностью, а Келчевский только засмеялся.

– Вы еще не знаете Ивана Дмитриевича! – сказал он.

В ответ на эти похвалы я указал на Ицку, прося отличить его. Между прочим, это был очень интересный еврей.

Как он попал в стражники, я не знаю. Труслив он был как заяц, но как сыщик – незаменим. Потом он долго служил у меня, и самые рискованные или щекотливые расследования я всегда поручал ему.

Маленький, рыжий, с острым, как шило, носом, с крошечными глазками под распухшими воспаленными веками, он производил впечатление ничтожности и с этим видом полной приниженности проникал всюду.

У него был прямо гениальный нюх. Когда во время обыска все теряли надежду найти что-нибудь, он вдруг вытаскивал вещи из трубы, из-за печки, а один раз нашел украденные деньги у младенца в пеленках!

Но о нем еще будет немало воспоминаний... Келчевский и Прудников, не теряя времени, тотчас приступили к допросу. Первым вызвали Тасина. Тот тот- час повалился в ноги и стал виниться.

– Пришли двое и продают. Вещи хорошие и дешево. Разве я знал, что это грабленое?

– А кровь на полушубке?

– Они сказали, что свинью кололи к празднику, оттого и кровь.

– А откуда они узнали тебя? – Так пришли, шли и зашли! – Ты им говорил свое имя? – Нет!

– А как же они тебя называют? Идите, говорят, к Константину Тасину...

Он сделал глупое лицо.

– Спросили у кого-нибудь... – Так! Ну, а ты их знаешь?

– В первый раз видел и больше ни разу!

Прудников ничего больше не мог добиться. Тогда вмешался Келчевский.

– Слушай, дурень,– сказал он убедительным тоном,– ведь от твоего запирательства тебе не добро, а только вред будет! Привезем тебя в Петербург, там тебя твои продавцы в глаза уличат да еще наплетут на тебя. И мы им поверим, а тебе нет, потому что ты и сейчас вот врешь и запираешься.

Тасин потупился.

– Иди! Мы вот других допросим, а ты пока что подумай!

И Келчевский велел увести Тасина, а на смену ему привести братьев по очереди.

Первым вошел Иван Дубовицкий, высокий, здоровый парень, красавец.

– Попутал грех. Этих самых Петрова да Иванова я еще знал, когда они в бегах тут околачивались. Первые воры, и, сказать правду, боялся я их. Не пусти ночевать – двор спалят, потому и пускал. Ну а потом они, значит, в Питер ушли, а там мне стали лошадок приводить и заде- шево. Я и брал. С одной стороны, ваше благородие, дешево, а с другой стороны, боялся я их,– чистосердечно сознался он.

– Знали вы, что это лошади убитых извозчиков? Он замялся.

– Смекал, ваше благородие, а спросить не спрашивал. Боязно. Раз только сказал им: «Вы, братцы, моих ребят не замайте! Они засмеялись да и говорят: «А ты пометь их!» Только и было разговора.

Его отослали, а на смену вызвали брата. Василий – полная противоположность Ивану. Слабогрудый, бледный, испитой парень. Он тяжело дышал и глухо кашлял.

– Ничего не знаю; – сказал он. – Брат всем делом владеет, а я больной, на печи лежу.

– Знал ты бродяг Петрова и Иванова?

Ходили такие. Раньше даже ночевали у нас. Брат очень опасался их.

Мы снова позвали Тасина.

Слова Келчевского, видимо, оказали свое влияние.

– Припомнил я их,– сказал он сразу, как вошел.– Один – Петров, а другой – Иванов. Петров тоже не Петров, а беглый какой-то... Познакомился я с ними, когда они в Царском жили, а потом ушли в Питер и оттуда мне вещи привозили. Их там шайка целая. Всех-то я не знаю и никого не знаю, а только главное место, где они собираются, – это будки на шоссе.

– Девять и одиннадцать?

Тасин тотчас закивал головой.

– Вот, вот! У них все гнездо! Там они и живут, почитай, все. – А кого ты знаешь из них? – Только двоих и знаю.

Больше от него узнать было невозможно. Мы собрались уезжать. Двух Дубовицких и Тасина при нас же отправили с конвоем в Петербург, а следом за ними по- ехали и мы. Келчевский потирал руки.

– Ну, значит, эти душители все у нас! – Надо думать!

– Скажите, пожалуйста,– обратился ко мне Прудников,– откуда вы узнали про этих... ну, как их... сторожей?

– Про Славинского и Сверчинского? – спросил я.– Очень просто. Я был у Славинского.

– Были?! – воскликнул Келчевский.

– Я в эту ночь ночевал у него в сторожке, – засмеялся я и описал все происшедшее.

– Видимо, это Мишка у них штука не малая,– окончил я.

– Значит, их всех арестовать можно? – Можно, но надо уловить момент.

– Отлично! – засмеялся Прудников, – Сперва уловим момент, потом их! Поручаем это всецело вам.

Я поклонился.

Мы приехали в Петербург. Я отправился домой отдохнуть и позвал к себе Ицку, а Келчевский с Прудниковым поехали продолжать свои допросы.

– Слушай, – сказал я Погилевичу, – вот в чем дело... Я рассказал ему про свою ночевку в будке, описал Мишку, Славинского, девушек и окончил рассказ словами: – Так вот, теперь надо, во-первых, выследить всех, кто там бывает, и узнать их имена. Потом узнать, когда они там соберутся. И третье – переловить их. Но это узке не наше дело. Наше дело – накрыть, понял?

– Ну и чего же тут не понять? – ответил Ицка. – Ну тогда – шагай!

Ицка ушел и с этого же часа начал действовать. Лично я был еще раз в разбойничьем гнезде для того, чтобы лучше осмотреть его. Павел Славинский и Стефания приняли меня очень радушно. У них был тот ночной гость, который увел Павла пьянствовать к соседу. Он оказался каким-то Сашкой и потом причинил мне немало хлопот. Я сразу запомнил его зверскую рожу.

Мишки не было, и как ни хотелось мне проникнуть к Сверчинскому, это не удалось.

Павел вышел вместе со мной осмотреть шоссе и проводил меня до заставы.

– Приходи в конце недели,– сказал он.– Будет работа!

Но вместо меня за будкой отлично приглядывал мой Ицка.

С Восьмого числа ночью ко мне пришел Ицка, бледный, усталый, встрепанный, и сказал: – Уф! Завтра ночью они все там будут. – Откуда узнал?

– Ну и не все ли равно? Завтра они будут уговари- ваться о делах, а Мишка будет убивать на шоссе, и с Мишкой Калина. Этот Калина такой разбойник, уже четверых убил...

– Где же соберутся? – И тут, и там.

– Ну, завтра их и переловим! – сказал я и, невзирая на ночь, послал уведомить Келчевского.

Рано утром я, Келчевский и Прудников собрались на совещание. Я изложил им свой план. Мы возьмем с собой команду в четырнадцать человек, по семь в каждую будку, из отборных людей. С одними пойдет Ицка, с другими – я. Дело сделаем ночью. Они сойдутся поодиночке в назначенные пункты переодетыми, а потом приедем мы и начнем облаву. Они согласились с моим планом.

Во главе отобранных стражников мы поставили двух силачей, городового Смирного и стражника Петрушева. Они одни могли справиться с десятком.

Наступил вечер. Мы собрались и перед нами выстроились четырнадцать бродяг.

– Так вот,– сказал я им,– по одному, по два идите за Московскую заставу на Волховское шоссе. Ицка вам укажет места. В час ночи я там буду, и тогда уже за работу!

– Рады стараться! – ответил Петрушев, и они ушли. Прудников был бледен от волнения, Келчевский выпил здоровую порцию коньяку и только я один, скажу без всякого хвастовства, чувствовал себя, как рыба в воде. Я верил в успех предприятия, предстоящая опасность словно радовала меня, и – теперь я могу сознаться – я видел в этом деле возможность отличиться и обратить на себя внимание.

Кое-как мы досидели до двенадцати часов. – Едем! – наконец сказал я. Мы встали и тронулись в опасную экспедицию. До- ехали до заставы и приказали ямщику нас ждать, а сами пошли пешком.

Это приключение могло бы составить несколько страниц у романиста, но я, к сожалению, не обладаю бойким пером писателя и пишу только неприкрашенную правду.

Но все-таки не могу обойтись без описаний.

Ночь была ясная, но луны не бьшо. Шагах в шести-восьми можно было различить человека, и поэтому мы, хотя и переодетые блузниками, все-таки шли не тесной группой, а гуськом. Я повел всех не ппрямо по шоссе, а стороной, по самому берегу Лиговки.

На другой стороне чернел лес, кругом было мертвенно тихо, и среди этой тишины, в сознании предстоящего риска, становилось немного жутко. Мне порой казалось, что я слышу, как щелкают зубы у Прудникова, который шел тотчас за мной.

Мы зашли в редкий кустарник. Голые прутья тянулись со всех сторон и цеплялись за одежду. Вдруг прямо перед нами выросла фигура. Я невольно опустил руку в карман, где у меня всегда лежал массивный кастет. Во все времена этот кастет был единственным моим оружием.

– Это я,– произнес в темноте Ицка.

Прудников и Келчевский тотчас приблизились. – Все готово?

– Все! – ответил Ицка. – Они все пьют, только Мишки нет.

– Не ждать же его,– сказал я. – А где наши? – Здесь.

Ицка провел нас к самому берегу, и там мы увидели всех наших молодцов.

– Ну, за работу, братцы! – сказал я. – Помните: руки за лопатки – и вязать! Оружия никакого.

– Слушаем! – ответил Смирнов.

– Ты, Петрушев, и вы...– я указал на каждого,– идите за Погилевичем и ждите нас! А вы за мной!

Семь человек отделились и осторожно пошли вдоль берега. Я обратился к Келчевскому и Прудникову: – Ну, будем действовать! Вы и с вами трое станете позади дома, четверых я возьму с собой. Идемте!

Мы прошли несколько саженей и очутились подле сторожки. Она стояла мрачная, одинокая, из ее двух окошек, как и тогда, падал желтоватый свет.

Я остановился и отделил четверых.

– Как только свистну, срывайте дверь, если заперта. А теперь прячьтесь!

Я подошел к знакомой сторожке и смело ударил в дверь. Она отворилась через минуту.

– Кто? – спросил Славинский, держа в зубах неизменную трубку.

– Впусти! Али своих не узнаешь? – ответил я.

– А, Колпинский! – отозвался сторож. – Иди-иди!

Я смело вошел и очутился в настоящей разбойничьей шайке. За столом, кроме хозяина с дочерьми, сидели и пили огромный Сашка, Сергей Степанов, Васильев и зна- менитый Калина.

– А где Мишка? – спросил я добродушно у Сте- фании.

– А кто его знает, – ответил Калина. – Ты скажи лучше, откуда ты так вырядился? Ишь, гоголем каким!

На мне было все крепкое и новое, и одет я был скорее рабочим с хорошим жалованьем, чем побирушкой.

– Завел матаньку и обрядился, дело не трудное! – ответил я, замечая в то же время, что Сашка не спускает с меня пытливого взгляда.

– Ну так как же нынче? – начал Славинский.

– А так же! – заявил вдруг Сашка, хлопнув кулаком. – Выпроводи этого гуся, а там и толковать будем!

Он злобно сверкнул на меня глазами. Я решил действовать, – Кричит кто-то! – воскликнул я и, бросившись к двери, распахнул ее и крикнул: – Вались, ребята!

– Что я говорил! – заревел Сашка.

Я получил страшный удар в плечо, и он мелькнул мимо меня, рванувшись между вбегающими моими молодцами.

– Вяжи всех! – крикнул я им и бросился за Сашкой.

Он быстро обогнул дом и побежал к берегу Лиговки. Я бежал за ним, крепко сжимая в руке свой кастет.

– Держи его! – крикнул я на ходу трем агентам, оставшимся на страже.

Они побежали ему наперерез, но Сашка мелькнул мимо них, бросился в речку и переплыл на другую сторону.

– Попадись только мне! – раздалась с того берега его угроза, и он исчез.

Я взял с собой оставшихся трех стражников и вместе с Келчевским и Прудниковым побежал к дому. Там было уже все кончено – Калина, Степанов и Васильев со Сла- винским были связаны, и подле каждого стоял дюжий городовой. Стефания и Анна сидели в углу на лавке и ревели во весь голос.

– Идем к Сверчинскому! – сказал Келчевский.

Мы направились туда. Навстречу нам бежал, тяжело дыша, какой-то мужчина и, увидев нас, рванулся в сторону, но наши молодцы тотчас нагнали его. Он оказался самим Сверчинским.

Остальные, бывшие в его сторожке, были переловлены ловким Ицкой. Их было двое: Иван Григорьев и Егор Чудаков.

– С добрым уловом! – поздравил нас Прудников, у которого уже прошел весь страх.

– И домой! – добавил Келчевский.

Мы отправили всех, связав им за спиной руки, под строгим конвоем в тюрьму, а сами, весело разговаривая, дошли до заставы и поехали по домам.

На другой день Шувалов, выслушав наш доклад о поимке почти всей шайки «душителей», назначил Келчевскому и Прудникову произвести по всем их преступлениям строжайшее расследование, определив им в помощники приставов Прача и Сергеева.

И началось распутывание целого ряда страшнейших преступлений.

Но моя роль еще не окончилась. Впереди оказалось много дел, сопряженных и с немалым риском, и с нема- лыми хлопотами.

Расследование началось на другой же день. Друг за другом вводили в комнаты разбойников, временно закованных в кандалы, и снимали с них первое дознание. Я все время присутствовал на этих допросах.

У нас оказались арестованными: в самом начале мною – Александр Петров и Григорий Иванов; затем арестованные в Царском Селе братья Дубовицкие и Константин Тасин; потом арестованные на облаве Сверчинский и Славинский, Калина Еремеев, Иван Григорьев, Сергей Степанов, Егор Чудаков, Василий Васильев, Федор Андреев, и, наконец, уже по их показаниям мы арестовали извозчиков Михаила Федорова и Адама Иванова, дворника Архипа Эртелева, портерщика Федора Антонова и женщин – Марью Михайлову, Ульяну Кусову и Стефанию Славинскую.

Всего двадцать человек. Вся шайка убийц, притонодержателей и укрывателей была в наших руках, и только двое самых страшных разбойников еще гуляли на сво- боде. Это были Михаил Поянен, тот Мишка с детскими глазами, с которым я провел ночь, и Александр Перфильев, тот, что удрал от нас, переплыв Лиговку.

Я взял на себя обязательство поймать их обоих и твердо решил выполнить эту задачу. И выполнил.

Как? Рассказ об этом после, а теперь передам вкратце результат наших расследований и краткие характеристики этих страшных разбойников, для которых убить человека было более легким делом, чем выкурить папиросу.

Во главе шайки стоял некто Федор Иванов. Мы не могли сразу сообразить, на какого Иванова указывают все убийцы как на своего соучастника, пока не произвели очных ставок. И что же? Этим Федором Ивановым ока- зался ранее всех арестованный мной Александр Петров!

Я невольно засмеялся. – Ах, дурак, дурак! – сказал я ему. – Что же это ты по паспорту Петров, а для приятелей Иванов? Говорил бы уж всем одно, а то на! Кто же ты – Петров или Иванов?

– Александр Петров, – отвечал он, – а назывался у них Ивановым Федькой для спокоя.

– Кто же ты? – Крестьянин! – Покажи спину! – вдруг сказал Келчевский. – Разденьте его!

С него сняли рубашку, и мы увидели спину, всю покрытую шрамами старых ударов.

– По зеленой улице ходил,– сказал Келчевский. – Ну, брат, не запирайся, ты – беглый солдат, и звать тебя Федором Ивановым!

Но тот отпирался. Два месяца прошло, пока мы со- брали о нем все справки и установили его личность. Тогда он сознался и перечислил все свои преступления.

Действительно, он оказался Федором Ивановым, бывшим рядовым Ковенского гарнизона. Там он проворовался и бежал. Его поймали и наказали пшицрутенами через пятьсот человек. После этого он опять проворо- вался и бежал вторично, и вторично был наказан. Его сослали в арестантские роты в Динабург. Оттуда он бежал в 1854 году. Зверь на свободе!

Он объявился в Петербурге. Занимался кражами, а в следующем году познакомился в сторожке Славинского с Михаилом Пояненом и начал свои страшные разбои.

Он один убил крестьянина Кокко и матроса Кулькова, вместе с Пояненом – чухонца на Ропшинской дороге, потом опять с Пояненом удушил Корванена, после этого сошелся с Калиной Еремеевым, Иваном Григорьевым и остальными и, приняв над ними командование, стал производить страшные грабежи и убийства, участвуя почти во всех лично.

Он смеялся, рассказывая про свои «подвиги», а все свидетельствовавшие против него трепетали при одном упоминании его имени. И действительно, я не видал более страшного разбойника, разве что Михаил Поянен с его детскими глазами.

Следом за ним выступает Калина Еремеев, двадцати двух лет. Бывший пехотный солдат, а теперь крестьянин, он производил впечатление добродушного парня, а между тем все удушения в Петербурге совершены были им вме- сте с Ивановым, да еще в Кронштадте он убил крестьянина Ковина и жену квартирмейстера Аксинью Капитонову.

– Пустое дело,– добродушно объяснял он процесс убийства. – Накинешь это сзади петлю и потянешь. Коленом в спину упрешься. Он захрипит, руками разведет, и все тут!

Эти двое были, по сравнению с прочими, самыми настоящими разбойниками.

Остальные все участвовали понемножку. Так, Василий Васильев вместе с Калиной задушил только (!) двух человек. Григорий Иванов и Федор Андреев занимались только кражами и в крови рук не пачкали. Извозчик Адам Иванов знал в лицо "сдушителей", но не доносил на них из боязни. Женщины, будучи любовницами убийц, укрывали часто и их, и вещи, а Стефания, как выяснилось, была в некотором роде их вдохновительницей.

Шайка была организована образцово. После убийства «душители» ехали прямо в дом де Роберти, и там дворник дома, Архип Эртелев, прятал и лошадь, и экипаж в сарае. Иногда у него стояло по три лошади.

Сторожа Сверчинский и Славинский давали «душителям» приют, и у них в домиках делилась добыча, устраивались попойки и составлялись планы.

Картины одна страшней другой проходили перед нами на следствии, и на фоне всех ужасов рисовались на первом плане люди-звери: Федор Иванов, Калина Еремеев, Михаил Поянен и Александр Перфильев.

Первые два были арестованы и уже во всем повинились, а двое других все еще гуляли на свободе. Я искал их без устали вместе с Ицкой Погилевичем, и, наконец, мои старания были вознаграждены. Я поймал их обоих.

Первым попался Поянен. Для его поимки нужно было только время. Он был все-таки человек, как-никак, любил Стефанию и должен был интересоваться ее участью.

Я решил, что рано или поздно он наведается к Анне Славинской, которая жила теперь одна в осиротевшей сторожке, и велел установить непрерывное наблюдение за этим домом.

Расчет мой оправдался, это случилось спустя полтора месяца. Поставленный мной агент донес, что на рассвете в будку заходил мужчина, по описанию схожий с Пояне- ном, пробыл там минут десять и ушел.

Я только кивнул головой. Так и должно было быть.

– Следи,– сказал я агенту,– и когда он станет оставаться на ночь или на день, по второму разу скажи мне.

Прошло еще дней десять. Наконец агент пришел и сказал: – Надо полагать, с девкой сошелся, каждую ночь теперь ночует. Придет так часов в одиннадцать, а уходит в пять либо в шесть.

– Хорошо, – ответил я. – Сегодня его поймаем! Иди и следи. К двум часам я приду к тебе сам.

Я попросил себе в помощь двух богатырей, Смирнова с Петрушевым, и в два часа ночи был против будки номер девять.

Она имела еще более зловещий вид, потому что ее окна не светились. Кругом темно, ночь мрачная, безлунная.

Я едва нашел агента.

– Здесь, пришел... – прошептал он.

Я взял в темноте за руки Смирнова и Петрушева и сказал им: – Пойдем к дверям и постучим. Если отворят, сразу вваливайтесь, а я дверь запру. Фонарь с вами?

– Здесь!

– Давайте его мне!

Я взял фонарь, приоткрыл в нем створку, нащупал огарок и приготовил спички. Потом мы втроем подошли к дверям, и я постучал в окно. Никто не отозвался. Я постучал настойчивее. За дверью послышался шорох, потом Анна закричала: – Кто там?

Я изменил голос и ответил: – Отвори! От Стефании и от отца!

За дверью опять все смолкло, затем звякнула задвижка, и дверь чуть-чуть приоткрылась.

Моим молодцам этого было достаточно. Они мигом распахнули дверь и ворвались в комнату. Раздался страшный крик перепуганной Анны.

Я вошел за ними, тотчас запер дверь и зажег фонарь. Это было делом одной минуты.

Перед нами стояла Анна в длинной сорочке. – А где Мишка? – спросил я.

Ина продолжала кричать как резаная.

– Какой Мишка? Я ничего не знаю. Вы всех забрали, оставьте меня!

– Ну, братцы, идите прямо к двери, на ту сторону,– сказал я, – да осторожно. Смотрите направо, он там может быть, за печкой.

Я не успел закончить, как Анна бросилась к двери и заслонила ее собой.

– Пошли вон! Не пущу – вопила она.

Я потерял терпение.

– Берите ее! – крикнул я.

Она стала сопротивляться с яростью дикой кошки, но мои силачи тотчас управились с ней. Смирнов сдернул с кровати широкое одеяло, ловко накинул на нее, и через две минуты она лежала на постели спеленутая и перевязанная по рукам и ногам.

Тогда она стала кричать: – Спасайся!

В ту же минуту распахнулась дверь, и из нее выскочил Мишка Поянен, страшный, как сибирский медведь. В руках у него была выломанная из стола ножка.

– А, ты здесь, почтенный! – крикнул я ему.

Мой голос привел его в бешенство, и он, забыв о двух моих пособниках, с ревом кинулся на меня и... в ту же минуту лежал на полу.

Петрушев подставил ему ногу и сразу насел на него. Через пять минут он уже лежал связанный.

На другой день мы снимали с него допрос. Личность его была удостоверена раньше. Ему было всего тридцать лет. Выборгский уроженец, он был у себя на родине четыре раза под судом за кражи и два раза был сечен розгами по сорок ударов каждый раз. Это все, что мы о нем знали.

Сам он от всего отрекался. Не узнавал Славинского, Стефании, Калины, меня. Отрицал всякое соучастие в преступлениях и, хотя его убеждали и я, и Келчевский, и Прудников, и пристав, и даже пастор, все-таки не рказал ни одного слова признания.

Но улики против него были слишком очевидны, чтобы он мог избегнуть наказания.

С Перфильевым дело бьшо гораздо труднее, но мне помог случай.

Кстати, о «случае». В деятельности сыскной полиции очень часто встреча- ется этот «случай», а незнакомые с нашими приемами люди часто даже иронизируют по этому поводу, приписы- вая все наши открытия случайности.

Но случайность случайности рознь. Действительно, нам всегда помогает «случай», но дело в том, что мы сами ищем этот «случай», мы гоняемся за ним и в долгих, не- устанных поисках наконец натыкаемся на него.

Мы знаем темные, трущобные места, где могут проговориться и дать хотя бы косвенные улики. Мы знаем места, где разыскиваемый может ненароком попасться, и в этих местах беспрерывно дежурим, часто с опасностью для жизни.

И «случай» оказывается, но насколько удача наших поисков будет обязана случайности – это еще вопрос, и я склонен думать, что не будет нескромностью приписать что-нибудь и нашим способностям, и энергии. Но я от- влекся.

Итак, оставалось найти Александра Перфильева, чтобы все «душители» были пойманы.

Об этом Александре Перфильеве мы знали только, что ему около сорока двух лет, что он из крестьян города Лермонтова Костромской губернии, сидел в Петербурге в тюрьме за бродяжничество, был выдворен на родину, откуда снова бежал года два назад и, проживая в притоне у Сверчинскога, завел дружбу с «душителями». Душил извозчиков с Федором Ивановым, Калиной и Пояненом, грабил и воровал в компании со всеми. Ко всему этому я знал его в лицо, так как видел его у Славинского.

В то время в Петербурге еще не было образцового порядка, который заведен теперь, особенно в отношении полицейском. За паспортами следили слабо. Не только отдельные дома, но целые кварталы являлись притонами для всяких бродяг и проходимцев. Поэтому нетрудно представить, какой сложной задачей являлся розыск хотя бы в Петербурге этого Перфильева. А если он ко всему ушел в уезд? Но я храбро взялся за дело.

Прежде всего обошел все известные мне притоны и подозрительные места и везде, где у меня были приятели, а такие среди воров и бродяг у меня всегда были, пообещал их наградить за любые сведения. Затем установил наблюдение за будками номер девять и одиннадцать, а также за всеми заставами. Наконец, я сам, переодеваясь в разные костюмы, заходил всюду, где бывают воры, и смело заводил разговоры о пойманных «душителях», оканчивая их не без хвастливости

– Ну, да не всех еще переловили! Сашка-то гуляет еще! Он им задаст еще трезвона!

Но на эту удочку никто не ловился, очевидно не зная ни «душителей», ни Сашки.

Я продолжал свои поиски, не теряя надежды. И вот однажды в Спасском переулке я прошел мимо двух проституток, из которых одна говорила другой: – А Сашка опять в Стеклянном объявился! Вот башка!

– К Машутке, чай...

– А то к кому же? Петька вчера навалился на него и кричит: «Донесу!» А он его как шарахнет!

«Сашка! Отчего это и не быть ему?» – тотчас мелькнуло у меня, и, прикинувшись пьяным, я задел этих фурий.

– Пойдем, красавчик! – предложила одна из них.

– А што ж! – согласился я. – Коли пивка, я с удовольствием!

Через минуту я сидел с ними в скверной пивной и пил сквернейшее пиво. Они спросили себе папиросок и стали дымйть каким-то дурманом. В такой обстановке притвориться пьяным ничего не стоило.

– Ты откуда? – спросила меня одна из красавиц. – Может, с нами пойдешь? Ночлег есть?

Я замотал головой.

– Зачем? Я и так заночую! Мне не надо! Я выпить – выпью. Вот Сашку встречу, и еще деньги будут! Пей!

– Сашку? Какого Сашку? – спросила другая.

– Перфильева, какого! Его самого. А деньги есть! – Я звякнул монетами в кармане.

– Пойдем с нами, миленький,– ласково заговорила первая фурия. – Тебе у нас хорошо будет. И Сашку повидаешь.

– Сашку? – переспросил я. – Большого? Рыжего? – Его, его! – подхватила другая. – Пойдем! – В оспе?

– Да, да, лицо все в оспинах. Ну, идем!

– Нет,– ответил я,– сегодня не пойду, пьян. Спать пойду.

Бросив на стол деньги, я вышел из пивной и, притворяясь пьяным, с трудом дошел до угла.

Придя домой, я стал думать, как мне изловить этого Сашку. Что это он, я уже не сомневался, но идти в Стеклянный флигель Вяземской лавры, куда мы даже во время обхода не всегда решались заходить, и брать оттуда Сашку – дело было невыполнимое.

Я решил выследить его днем и арестовать. Для этого я взял с собой опять своих. силачей и Ицку. Переодевшись оборванцами, мы в пять утра уже были во дворе.лавры против Стеклянного павильона.

Поднялись тряпичники и пошли на работу, потащились нищие, а там пошли рослые поденщики дежурить на Никольском или у пристаней, прошли наборщики. Двор на время опустел, а Сашки все не было.

– Сидит там и пьет, – пояснил Ицка.

Вдруг я узнал вчерашнюю знакомую. Я тотчас подал знак своим, чтобы они исчезли, и подошел к ней.

– Не узнала? – прохрипел я.

Она вгляделась и широко улыбнулась.

– Ах, миленький! Ко мне? Пойдем-пойдем, хозяйка чуланчик даст, хо-о-роший...

– Некогда. Мне Сашку надо. Здесь он?

– Здесь, здесь. Сейчас с Машуткой его видала.

– Поди, позови его, – сказал я. – Скажи ему, Мишка зовет. Запомнишь? А там пить будем.

– Сейчас, сокол! В одну секундочку!

И она, шлепая галошами, побежала по лестнице. Я быстро подошел к Ицке и шепнул: – Как махну рукой, хватайте!

Я стоял вполоборота к лестнице, приняв осанку Мишки, и ждал с замиранием сердца.

Ждал минут пять и вдруг услышал визгливый голос своей дамы: – Вон он, Мишка-то! Иди к нему! Говорит, дело есть! Огромный, как медведь, рыжий, растрепанный, на босу ногу и в одной холщовой рубахе Сашка стоял на пороге крыльца в нерешимости. Я сделал вид, что не вижу его, а моя красавица тащила его за руку.

– Иди, что ли! – кричала она. – Эй, Мишка!

Я обернулся и медленно двинулся, кивая головой. Лицо мое было завязано, картуз надвинут на глаза. Перфильев знал, что Мишка должен прятаться, и потому ничего не заподозрил. Поддавшись на мою хитрость, он пошел мне навстречу, но не успел подойти.

Опытные помощники, едва он отодвинулся от двери, отрезали ему путь к отступлению и встали за его спиной. Я махнул, и в то же время четыре сильные руки схватили Сашку. Он заревел, как зверь, и рванулся, но его снова схватили мои силачи и поволокли со двора.

– Ну, вот и встретились! – сказал я Сашке.

Он только сверкнул на меня глазами, а моя красавица разинула рот, развела руками и застыла. Уходя со двора, я обернулся. Она все еще стояла в той же позе.

Нривод Перфильева был монм триумфом. Запирался Перфильев недолго и после нескольких очных ставок покаялся во всех преступлениях.

С этого времени сам граф обратил на меня внимание и стал давать мне труднейшие поручения.

Фрагмент из воспоминаний первого начальника Санкт - Петербургской сыскной полиции И.Путилина,изданных в С. - Петербурге, в 1884 г .
ТЕРРОРИСТЫ
АФЕРИСТЫ
РЕКЛАМА
кондитерская Славишна
корпоративные торты
(кондитерская Славишна - корпоративные торты для корпоративного мероприятия на заказ)
ПИРАТЫ
ДРУГИЕ...
ПРЕСТУПЛЕНИЯ